Как здорово что мы с тобой знакомы одна лишь

Стихи о виртуальной любви! - Форумы о любви

МЫ с тобою связаны сердцами Друг за друга мы И лишь присутствие не будет лишним, Чтоб друга обогреть С тобою мы давно знакомы, Нам так здорово дни проводить, Обсуждая Пусть каждый день одна Растают. Так здорово, что есть друзья Не лишь тогда, как удобно Мы с тобой душевно схожи, беда ничто если одна на всех. Что с тобою мы знакомы!. Как здорово, что мы с тобой знакомы, Одна лишь эта мысль теплом меня полнит, И чувство сладкой, удивительной истомы Внутри меня огнем.

Когда б мы разбились на пары, Забыв про бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, мы все бы снесли, Когда бы на Севере диком Прекрасные пальмы росли! Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо… Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада.

И лестница, и окно, в котором цветет закат, Мне будут чужды равно, когда я вернусь. С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда. Они уже знают час, когда я вернусь. И я вернусь, дотащусь. Чужой, как чужая боль, усохший, как вечный жид, Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив. Лет пять пройдет или шесть. А может, и двадцать с лишним. Да, вещи умнее. Я это прочту во взгляде Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде, И только слепая власть, что гонит домой стада, Чтоб участь мою допрясть, меня приведет.

Мне будет уже не надо! Мне надо теперь, сейчас: Но я потеряю вас, несчастные вы. Холода Москву облегают властно. Откуда я и куда- во сне, как всегда, неясно: Счастья не будет Олененок гордо ощутил Между двух ушей два бугорка, А лисенок притащил в нору Мышь, которую он сам поймал. Демыкина Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку.

Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит Пыль по асфальту подсохшему. Винить никого не пристало: Оставь ожиданья подросткам, Нынешний возраст подобен гаданию с воском: Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка. Будут метаться, за грань порываться без толку… Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку. Воск затвердел, не давая прямого ответа. Да, может, и к лучшему. Один предается восторгам Эроса.

Кто-то политикой, кто-то Востоком Тщится заполнить пустоты. Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не. Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам. Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою. Желтый трамвай дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. В какой теперь богине Искать пытаются изъянов и прорех? Их соблазнители, о коих здесь не пишем, В элиту вылезли под хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.

Где эти мальчики и девочки? Их ночь волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, о Господи, не вышло Из них, презрительно глядевших на. О нет, Да нет же, Господи! Ну что же, радуйся! А все же верилось, что некий неизвестный Им выход виделся, какой-то смысл сиял! Ни в той судьбе, ни в. Накрылась истина, в провал уводит нить.

Грешно завидовать бездомной и отпетой Их доле сумрачной, грешней над ней трунить. Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом Ни в отдалении. А все же и сейчас Они, мне кажется, меня буравят взглядом, Теперь с надеждою: С них спроса нет. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, лицом к лицу со словом Один останешься за всех держать ответ.

Веллер На теневой узор в июне на рассвете, На озаренный двор, где женщины и дети, На облачную сеть, на лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить. Да что уж там слова! Всем равные права на жизнь вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки.

Мы те и дети тех, кто выжил вопреки. Не лучшие, о нет! Один из десяти удержится, в игре, И нам ли речь вести о счастье и добре! Те, у кого до лир не доходили руки, Извлечь из них могли божественные звуки, Но так как их давно списали в прах и хлам, Отчизне суждено прислушиваться к.

А лучший из певцов взглянул и убедился. Сказка В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз.

  • Стихи о дружбе подруг
  • Стихи о виртуальной любви!
  • Стихи о близких людях

Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьез. Кошка изводится, не понимая, что за чужие места: Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста… В этом она разберется позднее. Ну, а пока, в январе, В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе. Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом, Коль не сумеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом, Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне, Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне.

В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак, Что, ожиданием долгим измаян — где она бродит? Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадной вовек! Вам-то навеки — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери! Вот, если вкратце, попытка ответа.

Детей выкликают на ужин матери наперебой. Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой, Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне, Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко.

Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей, Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей? Ночью все кошки особенно сиры. Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все же скорее вернется за мною, нежели, милая. Несчастная любовь глядится раем Из бездны, что теперь меня влечет.

Но ты вообще не берешь меня в расчет. Чтоб все равно убить меня в конце!

"Как здорово,что все мы здесь..."

И скажешь прочим, Столь щедрым на закаты и цветы, Что это всех касается. А впрочем, Вы можете быть свободны — ты и ты, Но это. Какого адресата Я упустил из ложного стыда? Вот этого — не надо, Сожри меня без этого добра. Все, все, что хочешь: Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна тема разлук С переходом в табак и кабак.

Но не тронет меня этот снег, Этот снег и следы твоих ног. Не родился еще человек, Без которого я бы не. Так тепло не бывало. На скамейке стирается надпись "Алексей плюс Наташа равно"… Над рекой ветерок повевает, Есть свобода и, в общем, покой.

А счастливой любви не бывает. Не бывает совсем никакой. Мне снилось, что ты вернулась, и я простил. Красивое одиночество мне постыло. Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели: Все больше нас, кто позабыл о смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой мы безвременно закисли И все-таки по-прежнему горды. И сам я, зубы положив на полку, Все в той же ступе желчь свою толку И усмехаюсь, наблюдая в щелку, Как прибывает нашего полку.

Никого не держу за врагов. Побратимов мне тоже не. Все мы люди из разных кругов Повседневного общего ада. И с привычною дрожью в ногах Пожимаю вам руки, прощаюсь… Может быть, мы и в тех же кругах, Просто я против стрелки вращаюсь. Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы. И ни музыка, ни стих Этой грусти не избудет, Ибо больше нас самих Нас никто любить не. И даже древний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Жизнь тратили в волшбе и ворожбе, Срывались в бездны, в дебри залезали… Пиши, приятель, только о себе: Все остальное до тебя сказали.

Мне с тобой-то тебя не хватает,- Что же будет, когда ты уйдешь? Из рассказов о новых людях. Это и есть мое место. Орал на жену И за всей этой скукой и злобой, Проклиная себя и страну, Ждал какой-нибудь жизни особой. Не дождавшись, бесславно подох, Как оно и ведется веками.

Суди меня Бог, Разводя безнадежно руками. Все меньше верится надежде, Все меньше значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все больше смахивает. И наш отряд не то что выбит, Но остается без знамен. Читатель ждет уж рифмы "Выход", А выйти можно только вон. Друг друга мы любили.

Мы насморком болели И потому сопели сильнее, чем обычно. Мы терлись друг об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы оба задыхались, друг друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным. Я люблю тебя больше, чем можно, Я люблю тебя больше, чем нежно, Я люблю тебя больше, чем. Песенка о моей любви На закате меркнут дома.

Мосты И небес края. В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Тот мир звучит, как скрипичный класс, на одной струне, И девчонка ходит напротив касс От стены к стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как любовь.

Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента припасть к земле,- После крем-брюле донельзя хороша краюха, Но с последней отчетливо тянет на крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, да завоет басом: Эй, принцесса, валяй минет!

У народа свои порядки! Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, откладывать про запас… Свинопасу, в общем, не так далеко до принца: В родословной у каждого принца есть свинопас. Обрастет брюшком, перестанет считать доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отбирать ключи И ворчать, что народу и бабам вредны свободы. Принц наймется к нему приказчиком за харчи.

Есть и третий путь, наиболее достоверный. Ведь не все ж плясать, не все голоском звенеть. Не просто свиньей, а любимой станет. Это лучшая из развязок. И вовсе подло Называть безнадежным такой надежный финал. Середины нет, а от крайностей Бог упас. Хорошо, что ты, несравненная, не принцесса, Да и я, твой тоже хороший, не свинопас. Вечно рыцарь уводит супругу у дровосека, Или барин сведет батрачку у батрака… И уж только когда калеку любит калека, Это смахивает на любовь, да и то слегка.

Нас туда пускали, словно нищих На краю деревни на ночлег. Как ужасна комната чужая, Как недвижный воздух в ней горчит! В ней хозяин, даже уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, в пустой квартире вещи Начинают тайную войну: А когда в разгар, как по заказу, У дверей хозяин позвонит И за то, что отперли не сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почти брезгливо заберет — Дай мне, Боже, выглядеть прилично, Даже в майке задом наперед. Был я в мире, как в чужой квартире.

Чуждый воздух распирал мне грудь. Кажется, меня сюда пустили, Чтобы я любил кого-нибудь. Солнце мне из милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б здесь была моя квартира — Вещи в ней стояли бы не. Шкаф не смел бы ящика ощерить, В кухне бы не капала вода, И окно бы — смею вас уверить — Тоже выходило не туда!

Пред тем, как взять обратно, Наклонись хозяином ко. Боже, мы плохие работяги! Видишь, как бедны мои труды: Пятна слов на простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. Дай себя в порядок привести! Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя не встретил, хоть неотступно Ты мне мерцала. Ты была повсюду, если ты помнишь: Где тебя я видел? В метро ли нищем, В окне горящем? Сколько мы друг друга по свету ищем — Все не обрящем. Ты мерцаешь вечно, сколько ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни в той, ни в этой, Но дразня в каждой.

Сердце мое пусто, мир глядит тускло. Может, так и лучше — о тебе пети, Спати с любою… Лучше без тебя мне мучиться в свете, Нежли с тобою. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки. Она же видит во всем заботу о. Точнее, об их грядущем. Выходит, все это даром: Так учат кутить обреченных на нищету. Добро бы на нем не клином сошелся свет И все сгодилось с другим, на него похожим; Но в том-то вся и беда, что похожих нет, И он ее мучит, а мы ничего не можем.

Кое-что и теперь вспоминать не спешу… Только ненавистью можно избавиться от любви, только огнем и мечом. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы оно ни кричало: Приближаться опасно ко. Это ненависть воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: Лишь небритая злоба в нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана в точке прицела, Неотрывно, всецело прикована к.

Дай мне все это выжечь, отправить на слом, Отыскать червоточины, вызнать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни. Дай блаженные дни заслонить мелочами, Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни Бесконечные пытки с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я готов и гостиницу эту поджечь, Потому что гостиница лишнее помнит.

Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Через год приходи повидаться со. Так глядит на убийцу пустая глазница Или в вымерший, выжженный город чумной Входит путник, уже не боясь заразиться.

Только теперь заболело, как. Так я и. Крутит суставы, ломает костяк? Господи, Господи, больно-то как! Господи, разве бы муку разрыва Снес я, когда бы не впал в забытье, Если бы милость твоя не размыла, Не притупила сознанье мое!

Перекатною голью Гордость последняя в голос скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит. Господи Боже, не этой ли мукой Будет по смерти томиться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя над речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша? Разом остатки надежды теряя, Взмоет она на вселенский сквозняк И полетит над землей, повторяя: Там мы в обнимку долго сидели: Некуда больше было пойти. Нынче тут лавка импортной снеди: Ни продавщицы больше, ни старца.

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных мир не щадит. Больше нигде нам не были рады, Здесь мы имели вечный кредит. Помнить не время, думать не стоит, Память, усохнув, скрутится в жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут. В этом причина краха империй: Им предрекает скорый конец Не потонувший в блуде Тиберий, А оскорбленный девкой юнец.

Только и спросишь, воя в финале Между развалин: Боже, прости, что мы тебе-то напоминали, Что приказал ты нас развести? Замысел прежний, главный из главных? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что ты задумал, да не слепил? Ключи В этой связке ключей половина Мне уже не нужна. Это ключ от квартиры жены, а моя половина Мне уже не жена. Это ключ от моей комнатенки в закрытом изданьи, Потонувшем под бременем неплатежей.

Это ключ от дверей мастерской, что ютилась в разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей. О, как ты улыбался, на сутки друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне теперь ни к чему мастерская, А тебе, эмигранту, совсем ни к чему.

Стихирянам и не только, Интегральная Лирика - 2 (Дарроддин) / Стихи.ру

Провисанье связующих нитей, сужение круга. Проржавевший замок не под силу ключу. Дальше следует ключ от квартиры предавшего друга: И пора бы вернуть, да звонить не хочу. Эта связка пять лет тяжелела, карман прорывая И призывно звеня, А сегодня лежит на столе, даровым-даровая, Словно знак убывания в мире. Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, на шестом, на седьмом этаже?

Нас ровняют с асфальтом, с травой, забивают, как сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где чем больше дверей открываю, тем больше я знаю, И чем больше я знаю, тем меньше живу. Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, как образ познания мира, Где все меньше дверей и все больше ключей.

Конец фильма Финал любовной кинодрамы: Герой в вагоне, у окна, Его лицо в квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но наконец подобралась, И выпал снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь. И в мире ясном, безысходном, Где больше нечего решать, Пора учиться быть свободным, И не служить, и не мешать, И этим воздухом холодным, Прозрачным, заново дышать. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают не унынье Его небритые черты, Но примирение.

Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб не расслабляться перед финалом. С первых дней, не сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, что надо действовать в жанре: Есть любовь, от которой бывают дети, Есть любовь, заточенная на разлуку. Все равно что в первый же день, приехав на море, Собирать чемоданы, бросать монетки, Печально фотографироваться на фоне, Повторять на закате: А когда и увижу, уже ты будешь совсем другая, На меня посмотришь, как бы не помня, Потому что уже поплакали, попрощались, И чего я тут делаю, непонятно.

Постоял на пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже вместе снялись за пятнадцать гривен, Для того ты и есть: Не купаться же, в самом деле. Жить со мной нельзя, я гожусь на то, чтоб со мной прощаться, Жить с тобой нельзя, ты еще честнее, Ты от каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, как руку.

Жить с тобой нельзя: Жить вообще нельзя, но никто покуда не понял, А если и понял, молчит, не скажет, А если и скажет — живет, боится. И не надо врать, я любил страну проживанья, Но особенно — из окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи и полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому и поезд так славно вписан в пейзаж российский, Что он едет вдоль, останавливается редко, Остановок хватает ровно, чтобы проститься: Задержись на миг — и уже противно, Словно ты тут прожил не три минуты, а два столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего при этом не изменилось.

Прости мне, что я про. Ты не скука, не смута и не стихия. Просто каждый мой час с тобою — такая правда, Что день или месяц — уже неправда. Потому я, знаешь ли, и колеблюсь, Допуская что-нибудь там за гробом: Это все такая большая лажа, Что с нее бы сталось быть бесконечной. Не мы ли… Нас разводит с. Не мы ли Предсказали этот облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются под углом.

Мир не ведал таких идиллий! Словно с чьей-то легкой руки По Москве стадами бродили наши бледные двойники. Вся теория вероятий ежедневно по десять раз Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим вдруг подбрасывает разлуку: Им слабо разойтись самим. Расстоянье неумолимо возрастает день ото дня. И теперь я звоню из Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг от друга и от греха. Между нами в полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И не знаю, с какой планеты Позвоню тебе через год. Я сижу и гляжу на Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы отсюда спрыгнуть, Но в известной мере. Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев… Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев, Поехал в Африку он и стал охотиться там на львов.

За гордость женщины, чей каблук топтал берега Hевы, за холод встреч и позор разлук расплачиваются львы. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули не пожалев, Он ищет крайнего. Эту роль играет случайный лев. Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, и мысли, что ты слизняк. Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло так как любовь слепа. Беда лишь в том, что любит одних, а палит по другим. А мне что делать, любовь моя?

Ты была такова, Hо вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов. Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли в том коты, Что мне, последнему из шутов, необходима ты? И, чтобы миру не нанести слишком большой урон, Я, Создатель меня прости, буду стрелять ворон. Любовь моя, пожалей ворон! Ведь эта птица умна, А что я оплеван со всех сторон, так это не их вина.

Любовь моя, пожалей воров! Им часто нечего есть, И ночь темна, и закон суров, и крыши поката жесть… Сжалься над миром, с которым я буду квитаться за Липкую муть твоего вранья и за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей и зверей, Меня, рыдающего в тоске над их и нашей судьбой, И мир, висящий на волоске, связующем нас с. Ваше счастье настолько нагло, обло, озорно, Так позерно, что это почти позорно. Так ликует нищий, нашедший корку, Или школьник, успешно прошедший порку, Или раб последний, пошедший в горку, Или автор, вошедший бездарностью в поговорку И с трудом пробивший в журнал подборку.

Да, душа моя тоже пела, И цвела, и знала уют. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит на новый круг, более круглый, чем предыдущий. Небо ниже день ото дня. Житель дна, гражданин трущобы Явно хочет, чтобы меня черт задрал. И впрямь хорошо. Но и я, я, я думаю о тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину на губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, что есть края, где запас тепла и защиты Для тебя хранится.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим в дуду От Чучмекистана до Индостана, Тратим, тратим, все не потратим то, что в прошлом году Было жизнью и вот чем. Уйти с печалью неземной, Чтоб милосердно и жестоко Прикончить то, что было. Насколько ей была по вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я все бы снес. Но горем сущим Мне было главное вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю разило от нее!

Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, срам тирад… Любезный друг, я все бы вынес, Когда б не этот драмтеатр! Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И умирать не захочу. На крышах блещет перламутр. Покойник Пихает внутренности внутрь, Привычно стонет, слепо шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себе пожарит, Потом напишет что-нибудь… Хотя за гробом нету ничего… Хотя за гробом нету ничего, Мир без меня я видел, и его Представить проще мне, чем мир со мною: А чтобы погрузиться в мир без нас, Довольно встречи с первою женою Или с любой, с кем мы делили кров, На счет лупили дачных комаров, В осенней Ялте лето догоняли, Глотали незаслуженный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались по диагонали.

Все изменилось, вплоть до цвета глаз. На той стене теперь висит Мане. Вот этой чашки не было при. Из этой вазы я вкушал повидло. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез в окрестностях не. Да, спору нет, в иные времена Я завопил бы: Как смеешь ты, как не взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял я некогда собою! Зато теперь я думаю: Лелея ностальгическую грусть, Не рву волос и не впадаю в траур.

Не знаю, есть ли Бог, но он не фраер. Любя их не такими, как теперь, Я взял, что. Тем более, что рая тоже нету. К вопросу о роли детали в русской прозе Кинозал, в котором вы вместе грызли кедрач И ссыпали к тебе в карман скорлупу орехов.

О деталь, какой позавидовал бы и врач, Садовод при пенсне, таганрогский выходец Чехов! На троллейбусной остановке имелась урна, Но потом позабыл, потому что любовь слепа И беспамятна, выражаясь литературно. Через долгое время, в кармане пятак ища, Неизвестно куда и черт-те зачем заехав, В старой куртке, уже истончившейся до плаща, Ты наткнешься рукою на горстку бывших орехов.

Так и будешь стоять, неестественно прям и нем, Отворачиваясь от встречных, глотая слезы… Что ты скажешь тогда, потешавшийся надо всем, В том числе и над ролью детали в структуре прозы?

Полонский Душа под счастьем спит, как спит земля под снегом. Ей снится дождь в Москве или весна в Крыму. Пускает пузыри и предается негам, Не помня ни о чем, глухая ко всему.

Душа под счастьем спит. Я больше знал. Я больше знал о тех, что нищи и убоги. Я больше знал о тех, кого нельзя спасти. Теперь я все забыл. Измученным и сирым К лицу всезнание, любви же не к лицу. Как снегом скрыт асфальт, так я окутан миром. Мне в холоде его тепло, как мертвецу. Туманный диск горит негреющим огнем. Кругом белым-бело, и мы друг другу застим Весь свет, не стоющий того, чтоб знать о.

Блажен, кто все забыл, кто ничего не строит, Не знает, не хранит, не видит наяву. Но я проснусь не. На фоне сверстниц и подруг она загадочна, как полюс, Кичится белизною рук и чернотой косы по пояс, Кривит высокомерно рот с припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот и всё любуется собою.

Но тут сюжет меняет ход, ломаясь в целях воспитанья, И для красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, давно косившийся угрюмо На дерзкий лик и стройный стан "Чума на оба ваши чума! И вот она принимает муки, и вот рыдает дни напролёт, И вот она ранит белые руки о жгучий снег и о вечный лёд, И вот осваивает в испуге добычу ворвани и мехов, И отдает свои косы вьюге во искупленье своих грехов, Поскольку много ли чукче прока в белой руке и чёрной косе, И трудится, не поднимая ока, и начинает пахнуть, как.

Пусть меж нами молчанья равнина И запутанность сложных узлов. Есть напевы, напевы без слов, О любимая, дальняя Нина! В большом и радостном Париже Все та же тайная тоска. Шумны вечерние бульвары, Последний луч зари угас, Везде, везде всё пары, пары, Дрожанье губ и дерзость глаз. К стволу каштана Прильнуть так сладко голове! И в сердце плачет стих Ростана Как там, в покинутой Москве.

Париж в ночи мне чужд и жалок, Дороже сердцу прежний бред! Иду домой, там грусть фиалок И чей-то ласковый портрет. Там чей-то взор печально-братский.

Там нежный профиль на стене. Rostand и мученик Рейхштадтский И Сара -- все придут во сне! В большом и радостном Париже Мне снятся травы, облака, И дальше смех, и тени ближе, И боль как прежде глубока.

Снова слезы, снова сны В замке сумрачном Шенбрунна. Чей-то белый силуэт Над столом поникнул ниже. Снова вздохи, снова бред: Капли падают с ресниц, "Вновь с тобой я! Лампы тусклый полусвет Меркнет, ночь зато светлее. Чей там грозный силуэт Вырос в глубине аллеи? Нет, он маленький король! Цепи далеки, Мы свободны.

Конь летит, огнем объятый. Погляди, а там направо, -- Это рай? В ярком блеске Тюилери, Развеваются знамена. Кто-то плачет в лунном свете. Ты вдруг, не венчана обрядом, Без пенья хора, мирт и лент, Рука с рукой вошла с ним рядом В прекраснейшую из легенд. Благословив его на муку, Склонившись, как идут к гробам, Ты, как святыню, принца руку, Бледнея, поднесла к губам. И опустились принца веки, И понял он без слов, в тиши, Что этим жестом вдруг навеки Соединились две души.

Что вам Ромео и Джульетта, Песнь соловья меж темных чащ! Друг другу вняли -- без обета Мундир как снег и черный плащ. И вот, великой силой жеста, Вы стали до скончанья лет Жених и бледная невеста, Хоть не был изречен обет. Вас не постигнула расплата, Затем, что в вас -- дремала кровь. О, дочь Элизы, Камерата, Ты знала, как горит любовь! Но в сердце тень, и сердце плачет, Мой принц, мой мальчик, мой герой.

Я отдала тебе -- так много! Я слишком много отдала! Прощай, тоской сраженный воин, Орленок раненый, прощай! Прощай, мой герцог светлокудрый, Моя великая любовь! Я жажду чуда Теперь, сейчас, в начале дня! О, дай мне умереть, покуда Вся жизнь как книга для. Ты мудрый, ты не скажешь строго: Ты сам мне подал -- слишком много! Я жажду сразу -- всех дорог!

Чтоб был легендой -- день вчерашний, Чтоб был безумьем -- каждый день! Люблю и крест и шелк, и каски, Моя душа мгновений след Ты дал мне детство -- лучше сказки И дай мне смерть -- в семнадцать лет! Вся жизнь моя страстная дрожь! Глаза у меня огоньки-угольки, А волосы спелая рожь, И тянутся к ним из хлебов васильки. Загадочный век мой -- хорош. Видал ли ты эльфов в полночную тьму Сквозь дым лиловатый костра? Звенящих монет от тебя не возьму, -- Я призрачных эльфов сестра А если забросишь колдунью в тюрьму, То гибель в неволе быстра!

Ты рыцарь, ты смелый, твой голос ручей, С утеса стремящийся. От глаз моих темных, от дерзких речей К невесте любимой вернись! Я, Эва, как ветер, а ветер -- ничей Аббаты, свершая полночный дозор, Сказали: Колдунья лукава, как зверь! В чем грех мой? Что в церкви слезам не учусь, Смеясь наяву и во сне? Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусь Сегодня на лунном коне! АСЕ Гул предвечерний в заре догорающей В сумерках зимнего дня. Торопись, отъезжающий, Помни меня! Ждет тебя моря волна изумрудная, Всплеск голубого весла, Жить нашей жизнью подпольною, трудною Ты не смогла.

Что же, иди, коль борьба наша мрачная В наши ряды не зовет, Если заманчивей влага прозрачная, Чаек сребристых полет! Солнцу горячему, светлому, жаркому Ты передай мой привет. Ставь свой вопрос всему сильному, яркому -- Будет ответ! Гул предвечерний в заре догорающей В сумерках зимнего дня. Как змейки быстро зазмеятся Все ручейки вдоль грязных улицев, Опять захочется смеяться Над глупым видом сытых курицев. А сыты курицы -- те люди, Которым дела нет до солнца, Сидят, как лавочники -- пуды И смотрят в грязное оконце.

Погоди, не посмеет играть Nimmer mehr 1 этот гадкий шарманщик! Наклонившись, глядит из окна Гувернантка в накидке лиловой. Fraulein Else 2 сегодня грустна, Хоть и хочет казаться суровой. В ней минувшие грезы свежат Эти отклики давних мелодий, И давно уж слезинки дрожат На ресницах больного Володи.

Ведь оплачен сумой небогатой! Fraulein Else закрыла платком И очки, и глаза под очками. Не уходит шарманщик слепой, Легким ветром колеблется штора, И сменяется: Водит мальчик пером по бювару. Ты тетрадки и книжечки спрячь! Fraulein Else, где черненький мяч? Где мои, Fraulein Else, калоши?

О великая жизни приманка! На дворе без надежд, без конца Заунывно играет шарманка. За их грехи ты жертвой пал вечерней, О на заре замученный дофин! Не сгнивший плод -- цветок неживше-свежий Втоптала в грязь народная гроза. У всех детей глаза одни и те же: Наследный принц, ты стал курить из трубки, В твоих кудрях мятежников колпак, Вином сквернили розовые губки, Дофина бил сапожника кулак.

Где гордый блеск прославленных столетий? Исчезло все, развеялось во прах! За все терпели маленькие дети: Малютка-принц и девочка в кудрях.

Но вот настал последний миг разлуки. И ты простер слабеющие руки Туда наверх, где странникам -- приют. На дальний путь доверчиво вступая, Ты понял, принц, зачем мы слезы льем, И знал, под песнь родную засыпая, Что в небесах проснешься -- королем. Мы же Две маленьких русых сестры. Уж ночь опустилась на скалы, Дымится над морем костер, И клонит Володя усталый Головку на плечи сестер.

А сестры уж ссорятся в злобе: Вы -- жены, я -- турок, ваш муж".

Стихи другу

Забыто, что в платьицах дыры, Что новый костюмчик измят. Как радостно пиньи шумят! Обрывки каких-то мелодий И шепот сквозь сон: За скалы цепляются юбки, От камешков рвется карман. Мы курим -- как взрослые -- трубки, Мы -- воры, а он атаман. Ну, как его вспомнишь без боли, Товарища стольких побед? Теперь мы большие и боле Не мальчики в юбках, -- о нет!

Но память о нем мы уносим На целую жизнь. В пышную траву ушел с головой Маленький Эрик-пастух. Темные ели, клонясь от жары, Мальчику дали приют. Жужжание пчел, мошкары, Где-то барашки блеют.

О, если б теперь Колокол вдруг зазвучал! Легкая поступь, синеющий плащ, Блеск ослепительный рук; Резвый поток золотистых кудрей Зыблется, ветром гоним. Ближе, все ближе, ступает быстрей, Вот уж склонилась над. Белые розы, орган, торжество, Радуга звездных колонн Вокруг -- никого, Только барашки и.

В небе незримые колокола Пели-звенели: Понял малютка тогда, кто была Дама в плаще голубом. О, этот час, канун разлуки, О предзакатный час в Ouchy! О этот час, преддверье муки, О вечер розовый в Ouchy! Ангел взоры опустил святые, Люди рады тени промелькнувшей, И спокойны глазки золотые Нежной девочки, к окну прильнувшей.

Все, что снилось, сбудется, как в книге- Темный Шварцвальд сказками богат! Все людские помыслы так мелки В этом царстве доброй полумглы. Здесь лишь лани бродят, скачут белки Погляди, как скалы эти хмуры, Сколько ярких лютиков в траве!

Белые меж них гуляют куры С золотым хохлом на голове. На поляне хижина-игрушка Мирно спит под шепчущий ручей. Постучишься -- ветхая старушка Выйдет, щурясь от дневных лучей. Нос как клюв, одежда земляная, Золотую держит нить рука, -- Это Waldfrau, бабушка лесная, С колдовством знакомая слегка.

Если добр и ласков ты, как дети, Если мил тебе и луч, и куст, Все, что встарь случалося на свете, Ты узнаешь из столетних уст. Будешь радость видеть в каждом миге, Всё поймешь: Что приснится, сбудется, как в книге, -- Темный Шварцвальд сказками богат! В пятнах губы, фартучек и платье, Сливу руки нехотя берут. Ярким золотом горит распятье Там, внизу, где склон дороги крут. Ульрих -- мой герой, а Георг -- Асин, Каждый доблестью пленить сумел: Герцог Ульрих так светло-несчастен, Рыцарь Георг так влюбленно-смел!

Словно песня -- милый голос мамы, Волшебство творят ее уста. Ввысь уходят ели, стройно-прямы, Там, на солнце, нежен лик Христа Мы лежим, от счастья молчаливы, Замирает сладко детский дух. Мы в траве, вокруг синеют сливы, Мама Lichtenstein читает вслух.

В них ручейки, деревья, поле, скаты И вишни прошлогодние во мху. Мы обе -- феи, добрые соседки, Владенья наши делит темный лес. Лежим в траве и смотрим, как сквозь ветки Белеет облачко в выси небес. Мы обе -- феи, но большие странно! Двух диких девочек лишь видят в. Что ясно нам -- для них совсем туманно: Как и на всё -- на фею нужен глаз!

Пока еще в постели Все старшие, и воздух летний свеж, Бежим к. Беги, танцуй, сражайся, палки режь!. Но день прошел, и снова феи -- дети, Которых ждут и шаг которых тих Ах, этот мир и счастье быть на свете Ещё невзрослый передаст ли стих? Боже, как всегда Отъезд сердцам желанен и несносен!

Чуть вдалеке раздастся стук колес, -- Четыре вздрогнут детские фигуры. Глаза Марилэ не глядят от слез, Вздыхает Карл, как заговорщик, хмурый. Мы к маме жмемся: Прощайте, луг и придорожный крест, Дорога в Хорбен Вы, прощайте, вишни, Что рвали мы в саду, и сеновал, Где мы, от всех укрывшись, их съедали И вы, Шварцвальда золотые дали!

Марилэ пишет мне стишок в альбом, Глаза в слезах, а буквы кривы-кривы! Хлопочет мама; в платье голубом Мелькает Ася с Карлом там, у ивы. О на крыльце последний шепот наш! О этот плач о промелькнувшем лете! Не это я сказать хочу!

Букет сует нам Асин кавалер, Сует Марилэ плитку шоколада Нет, больше жить не надо! Мы, как во сне, о чем-то говорили Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренек! Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ! Чуть легкий выучен урок, Бегу тотчас же к вам бывало.

Но к счастью мама забывала. Дрожат на люстрах огоньки Как хорошо за книгой дома! Том в счастье с Бэкки полон веры. Вот с факелом Индеец Джо Блуждает в сумраке пещеры Вот летит чрез кочки Приемыш чопорной вдовы, Как Диоген живущий в бочке. Светлее солнца тронный зал, Над стройным мальчиком -- корона О золотые времена, Где взор смелей и сердце чище!

Уж хочется плакать от злости Сереже. Разохалась тетя, племянника ради Усидчивый дядя бросает тетради, Отец опечален: Волнуется там, перед зеркалом, мама Чего же вы ждете? Гневом глаза загорелись у графа: Мама очнулась от вымыслов: Постель Осенью кажется раем. Ветром колеблется хмель, Треплется хмель над сараем; Дождь повторяет: Свет из окошка -- так слаб!

Детскому сердцу -- так горек! Братец в раздумий трет Сонные глазки ручонкой: Черед За баловницей сестренкой. Мыльная губка и таз В темном углу -- наготове. Кукла без глаз Мрачно нахмурила брови: В зале -- дрожащие звуки Это тихонько рояль Тронули мамины руки. Если думать -- то где же игра? Даже кукла нахмурилась кисло Папа болен, мама в концерте Братец шубу надел наизнанку, Рукавицы надела сестра, -- Но устанешь пугать гувернантку Ах, без мамы ни в чем нету смысла!

Приуныла в углах детвора, Даже кукла нахмурилась кисло Мама-шалунья уснуть не дает! Эта мама совсем баловница! Сдернет, смеясь, одеяло с плеча, Плакать смешно и стараться! Дразнит, пугает, смешит, щекоча Полусонных сестрицу и братца. Косу опять распустила плащом, Прыгает, точно не дама Детям она не уступит ни в чем, Эта странная девочка-мама! Скрыла сестренка в подушке лицо, Глубже ушла в одеяльце, Мальчик без счета целует кольцо Золотое у мамы на пальце Вам голубые птицы пели О встрече каждый вешний день.

Вам мудрый сон сказал украдкой: Меж вами пропасть глубока, Но нарушаются запреты В тот час, когда не спят портреты, И плачет каждая строка. Он рвется весь к тебе, а ты К нему протягиваешь руки, Но ваши встречи -- только муки, И речью служат вам цветы. Ни страстных вздохов, ни смятений Пустым, доверенных, словам!

Вас обручила тень, и вам Священны в жизни -- только тени. Замечталась маленькая Сара На закат. Льнет к окну, лучи рукою ловит, Как былинка нежная слаба, И не знает крошка, что готовит Ей судьба. Вся застыла в грезе молчаливой, От раздумья щечки розовей, Вьются кудри золотистой гривой До бровей. На губах улыбка бродит редко, Чуть звенит цепочкою браслет, -- Все дитя как будто статуэтка Давних лет. Этих глаз синее не бывает!

Резкий звук развеял пенье чар: То звонок воспитанниц сзывает В дортуар. Подымает девочку с окошка, Как перо, монахиня-сестра. Но она находила потешной, Как наивные драмы, Эту детскую страсть. Он мечтал о погибели славной, О могуществе гордых царей Той страны, где восходит светило. Но она находила забавной Эту мысль и твердила: Был смешон мальчуган белокурый Избалованный всеми За насмешливый нрав. Через мостик склонясь над водою, Он шепнул то последний был бред!

Этот мальчик пришел, как из грезы, В мир холодный и горестный. Часто ночью красавица внемлет, Как трепещут листвою березы Над могилой, где дремлет Ее маленький паж. Блестящим детским взором Глядим наверх, где меркнет синева. С тупым лицом немецкие слова Мы вслед за Fraulein повторяем хором, И воздух тих, загрезивший, в котором Вечерний колокол поет.

Звучат шаги отчетливо и мерно, Die stille Strasse распрощалась с днем И мирно спит под шум деревьев. Мы на пути не раз еще вздохнем О ней, затерянной в Москве бескрайной, И чье названье нам осталось тайной. Подобием короны Лежали кудри Мне стало ясно в этот краткий миг, Что пробуждают мертвых наши стоны. С той девушкой у темного окна -- Виденьем рая в сутолке вокзальной -- Не раз встречалась я в долинах сна.

Но почему была она печальной? Чего искал прозрачный силуэт? Быть может ей -- и в небе счастья нет?. Милый, дальний и чужой, Приходи, ты будешь другом. Днем -- скрываю, днем -- молчу. Месяц в небе, -- нету мочи! В эти месячные ночи Рвусь к любимому плечу. Только днем объятья грубы, Только днем порыв смешон. Днем, томима гордым бесом, Лгу с улыбкой на устах. Лунный серп уже над лесом!

Он был больной, измученный, нездешний, Он ангелов любил и детский смех. Не смял звезды сирени белоснежной, Хоть и желал Владыку побороть Во всех грехах он был -- ребенок нежный, И потому -- прости ему, Господь! О детки в траве, почему не мои? Как будто на каждой головке коронка От взоров, детей стерегущих, любя. И матери каждой, что гладит ребенка, Мне хочется крикнуть: И шепчутся мамы, как нежные сестры: Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, -- Но знаю, что только в плену колыбели Обычное -- женское -- счастье мое!

Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся -- как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны.

За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно. Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки. От дум, что вовеки не скажешь словами, Печально дрожали капризные губки. И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали, И кто-то светло улыбался с портрета.

Усталое сердце, усни же, усни ты! Ей все казались странно-грубы: Скрывая взор в тени углов, Она без слов кривила губы И ночью плакала без слов. Бледнея гасли в небе зори, Темнел огромный дортуар; Ей снилось розовое Гори В тени развесистых чинар Ax, не растет маслины ветка Вдали от склона, где цвела!

И вот весной раскрылась клетка, Метнулись в небо два крыла. Как восковые -- ручки, лобик, На бледном личике -- вопрос. Тонул нарядно-белый гробик В волнах душистых тубероз. Умолкло сердце, что боролось А был красив гортанный голос! А были пламенны глаза! Смерть окончанье -- лишь рассказа, За гробом радость глубока. Да будет девочке с Кавказа Земля холодная легка! Порвалась тоненькая нитка, Испепелив, угас пожар Спи с миром, пленница-джигитка, Спи с миром, крошка-сазандар. Как наши радости убоги Душе, что мукой зажжена!

О да, тебя любили боги, Светло-надменная княжна! О новых платьях ли? О новых ли игрушках? Шалунья-пленница томилась целый день В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала. От гнета пышного, от строгого хорала Уводит в рай ее ночная тень. Не лгали в книгах бледные виньеты: Приоткрывается тяжелый балдахин, И слышен смех звенящий мандолин, И о любви вздыхают кастаньеты. Склонив колено, ждет кудрявый паж Ее, наследницы, чарующей улыбки. Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки И ждет серебряный, тяжелый экипаж.

Настанет миг расплаты; От злой слезы ресницы дрогнет шелк, И уж с утра про королевский долг Начнут твердить суровые аббаты. Над ним, любившим только древность, Они вдвоем шепнули: Не шевельнулись в их сердцах Ни удивление, ни ревность.

И рядом в нежности, как в злобе, С рожденья чуждые мольбам, К его задумчивым губам Они прильнули обе Сквозь сон ответил он: Раскрыл объятья -- зал был пуст!

Но даже смерти с бледных уст Не смыть двойного поцелуя. Мы оба любили, как дети, Дразня, испытуя, играя, Но кто-то недобрые сети Расставил, улыбку тая, -- И вот мы у пристани оба, Не ведав желанного рая, Но знай, что без слов и до гроба Я сердцем пребуду -- твоя. Ты все мне поведал -- так рано! Я все разгадала -- так поздно! В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос, Земная пустыня бескрайна, Высокое небо беззвездно, Подслушана нежная тайна, И властен навеки мороз.

Я буду беседовать с тенью! Мой милый, забыть нету мочи! Твой образ недвижен под сенью Моих опустившихся век Захлопнули ставни, На всем приближение ночи Люблю тебя, призрачно-давний, Тебя одного -- и навек! Клянусь жизнью, ни у кого нет цепей тяжелее. Мы всех приветствием встречали, Шли без забот на каждый пир, Одной улыбкой отвечали На бубна звон и рокот лир, -- И каждый нес свои печали В наш без того печальный мир.

Поэты, рыцари, аскеты, Мудрец-филолог с грудой книг Вдруг за лампадой -- блеск ракеты! За проповедником -- шутник! Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек. Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек. Взрос ты, вспоенная солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь -- удивленье. Любим, как ты, мы березки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о глупенький, маленький Бабушкин внучек!

Жалобен ветер, весну вспоминающий Ждем тебя, ждем тебя, жизни не знающий, Голубоглазый! Солнце пляшет на прическе, На голубенькой матроске, На кудрявой голове. Только там, за домом, тени Маме хочется гвоздику Крошке приколоть, -- Оттого она присела. Руки белы, платье бело Льнут к ней травы вплоть.

Как бы улизнуть Ищет маленький уловку. На колени Ей упал цветок. Солнце нежит взгляд и листья, Золотит незримой кистью Каждый лепесток. Им любовались мы долго, пока Солнышко, солнце взошло! Кончен день, и жить во мне нет силы. Мальчик, знай, что даже из могилы Я тебя, как прежде, берегу! Все цвело и пело в вечер мая Ты не поднял глазок, понимая, Что смутит ее твоя слеза. Чуть вдали завиделись балкон, Старый сад и окна белой дачи, Зашептала мама в горьком плаче: Ведь мне нельзя иначе, До конца лишь сердце нам закон!

Ей смерть была легка: Смерть для женщин лучшая находка! Здесь дремать мешала ей решетка, А теперь она уснула кротко Там, в саду, где Бог и облака. Горькой расплаты, забвенья ль вино, -- Чашу мы выпьем до дна!

Не все ли равно! Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева -- к плечу. Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах Мы будем молчать, Души без слова сольем. Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроем Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне О, какой сладкий обман!

Станет мукою, что было тоской? Только в тоске мы победны над скукой. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет.

Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль -- Где их наряд? От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль! Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках!

Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: Письмо 17 января г. Не услада За зимней тишью стук колес. Душе весеннего не надо И жалко зимнего до слез. Зимою грусть была едина Вдруг новый образ встанет Душа людская -- та же льдина И так же тает от лучей.

Пусть в желтых лютиках пригорок! Пусть смел снежинку лепесток! Гаснул вечер, как мы умиленный Этим первым весенним теплом. Был тревожен Арбат оживленный; Добрый ветер с участливой лаской Нас касался усталым крылом. В наших душах, воспитанных сказкой, Тихо плакала грусть о былом. Он прошел -- так нежданно! А вдали чередой безутешно Фонарей лучезарные точки Загорались сквозь легкую тьму Все кругом покупали цветочки, Мы купили букетик В небесах фиолетово-алых Тихо вянул неведомый сад.

Как спастись от тревог запоздалых? Мы глядели без слов на закат, И кивал нам задумчивый Гоголь С пьедестала, как горестный брат.

Я жду, больней ужаль! Стенами темных слов, растущими во мраке, Нас, нет, -- не разлучить! К замкам найдем ключи И смело подадим таинственные знаки Друг другу мы, когда задремлет всё в ночи. Свободный и один, вдали от тесных рамок, Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей, И из воздушных строк возникнет стройный замок, И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!

Я не судья поэту, И можно всё простить за плачущий сонет! О, не скроешь, теперь поняла я: Ты возлюбленный бледной Луны. Над тобою и днем не слабели В дальнем детстве сказанья ночей, Оттого ты с рожденья -- ничей, Оттого ты любил -- с колыбели. О, как многих любил ты, поэт: Темнооких, светло-белокурых, И надменных, и нежных, и хмурых, В них вселяя свой собственный бред.

Но забвение, ах, на груди ли? Есть ли чары в земных голосах? Исчезая, как дым в небесах, Уходили они, уходили. Вечный гость на чужом берегу, Ты замучен серебряным рогом О, я знаю о многом, о многом, Но откуда-сказать не могу.

Оттого тебе искры бокала И дурман наслаждений бледны: Ты возлюбленный Девы-Луны, Ты из тех, что Луна приласкала. Разговор го декабря г. Ах, вы не братья, нет, не братья! Пришли из тьмы, ушли в туман Для нас безумные объятья Еще неведомый дурман. Пока вы рядом -- смех и шутки, Но чуть умолкнули шаги, Уж ваши речи странно-жутки, И чует сердце: Сильны во всем, надменны даже, Меняясь вечно, те, не те -- При ярком свете мы на страже, Но мы бессильны -- в темноте!

Нас вальс и вечер -- всё тревожит, В нас вечно рвется счастья нить Неотвратимого не может, Ничто не сможет отклонить! Тоска по книге, вешний запах, Оркестра пение вдали -- И мы со вздохом в темных лапах, Сожжем, тоскуя, корабли. Счастья земного мне чужд ураган: Тихое пенье звучит в унисон, Окон неясны разводы, Жизнью моей овладели, как сон, Стройные своды.

Взор мой и в детстве туда ускользал, Он городами измучен. Скучен мне говор и блещущий зал, Мир мне -- так скучен! Кто-то пред Девой затеплил свечу, Ждет исцеленья ль больная? Вот отчего я меж вами молчу: Вся я -- иная.

Сладостна слабость опущенных рук, Всякая скорбь здесь легка. Плющ темнолиственный обнял как друг Старые камни; Бело и розово, словно миндаль, Здесь расцвела повилика Мне мира не жаль: Зачем ты меж нами, лесной старичок, Колдун безобидно-лукавый? Душою до гроба застенчиво-юн, Живешь, упоен небосводом. Зачем ты меж нами, лукавый колдун, Весь пахнущий лесом и медом?

Как ранние зори покинуть ты мог, Заросшие маком полянки, И старенький улей, и серый дымок, Встающий над крышей землянки? Как мог променять ты любимых зверей, Свой лес, где цветет Небылица, На мир экипажей, трамваев, дверей, На дружески-скучные лица? Не медли, а то не остался бы мед В невежливых мишкиных лапах! Кто снадобье знает, колдун, как не ты, Чтоб вылечить зверя иль беса? Уйди, старичок, от людской суеты Под своды родимого леса!

Пред вами гордый Потомок шведских королей. Мой славный род -- моя отрава! Я от тоски сгораю -- весь! С надменной думой на лице В своем мирке невинно-детском Я о престоле грезил шведском, О войнах, казнях и венце. В моих глазах тоской о чуде Такая ненависть зажглась, Что этих слишком гневных глаз, Не вынося, боялись люди.

Теперь я бледен стал и слаб, Я пленник самой горькой боли, Я призрак утренний -- не боле Но каждый враг мне, кто не раб! Вспоен легендой дорогою, Умру, легенды паладин, И мой привет для всех один: Ты, такой не робкий, Ты, в стихах поющий новолунье, И дриад, и глохнущие тропки, -- Испугался маленькой колдуньи!

Испугался глаз ее янтарных, Этих детских, слишком алых губок, Убоявшись чар ее коварных, Не посмел испить шипящий кубок? Был испуган пламенной отравой Светлых глаз, где только искры видно? О, поэт, тебе да будет стыдно! Звуки запели, томленьем печаля. Кто твои думы смутил, Бледная девушка, там, у рояля? Тот, кто следит за тобой, -- Словно акула за маленькой рыбкой- Он твоей будет судьбой! И не о добром он мыслит с улыбкой, Тот, кто стоит за.

С радостным видом хлопочут родные: Если и снились ей грезы иные, -- Грезы развеются в ночь! С радостным видом хлопочут родные.

Светлая церковь, кольцо, Шум, поздравления, с образом мальчик. Девушка скрыла лицо, Смотрит с тоскою на узенький пальчик, Где загорится кольцо. Чтоб только не видел ваш радостный взор Во всяком прохожем судью. Бегите на волю, в долины, в поля, На травке танцуйте легко И пейте, как резвые дети шаля, Из кружек больших молоко. О, ты, что впервые смущенно влюблен, Доверься превратностям грез! Беги с ней на волю, под ветлы, под клен, Под юную зелень берез; Пасите на розовых склонах стада, Внимайте журчанию струй; И друга, шалунья, ты здесь без стыда В красивые губы целуй!

Кто юному счастью прошепчет укор? Медленно тянется день От четырех до семи! К людям не надо -- солгут, В сумерках каждый жесток. В жгут Пальцы скрутили платок. Если обидишь -- прощу, Только меня не томи! В зале облачно-лиловой Безутешны вечера! Здесь на всем оттенок давний, Горе всюду прилегло, Но пока открыты ставни, Будет облачно-светло.

Всюду ласка легкой пыли. Те, ушедшие, любили Рисовать ручонкой в. Этих маленьких ручонок Ждут рояль и зеркала. Был рояль когда-то звонок! Люстра, клавиш -- всё звенело, Увлекаясь их игрой Хлопнул ставень -- потемнело, Закрывается второй Кто там шепчет еле-еле? Или ведоме не мертво? Это струйкой льется в щели Лунной ночи колдовство. В зеркалах при лунном свете Снова жив огонь зрачков, И недвижен на паркете След остывших башмачков.

Пальчиком тонким грозя, Строго ответила девочка в синем: С полуулыбкой из тьмы Горько ответила женщина в синем: Здесь разговор о самых скучных нуждах, Безмолвен тот, кому ответить лень.

Все неустойчиво, недружелюбно, ломко, Тарелок стук Вновь тишина, не ждущая ответа; Ведут беседу с вилками ножи. Прощай, о мир из-за тарелки супа! Благодарят за пропитанье скупо И вновь расходятся -- до ужина враги. Что лучезарней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Травку ласкают лучи, догорая, С улицы фраз отголоски Тихо брожу от крыльца до сарая, Меряю доски.

В небе, как зарево, внешняя зорька, Волны пасхального звона Вот у соседей заплакал так горько Звук граммофона, Вторят ему бесконечно-уныло Взвизги гармоники с кухни Многое было, ах, многое было Нет, не помогут и яйца на блюде!

Что безнадежней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Все так старо -- и все так ново! У приоткрытого окна я Читаю сказки Соловьева. Я не дышу -- в них все так зыбко! Вдруг вздохом призраки развею? Неосторожная улыбка Спугнет волшебника и фею.